Блог Андрея Фесюна

Понимание этого пришло ко мне после нескольких рассказов московского знакомого, некоторое время работавшего в военном отделе российского посольства в Токио.

Максим - человек очень спокойный и наблюдательный, за что неоднократно направлялся на различные мероприятия, проводившиеся японской стороной по военной линии. Однажды ему выпало понаблюдать за местным танком «тип 90», машиной до того секретной, что неяпонским военным в нее разрешали залезать лишь по пояс. После коллеги язвили, что Максиму стоило заранее прикрепить к различным частям тела, а заодно и к сапогам видеокамеры, дабы разузнать, наконец, все тайны броневой мощи Страны Восходящего Солнца. Тот добродушно отругивался, говоря, что привязал бы себе еще не то и не только на ноги, если бы знал все наперед…

В другой раз ему выпало с группой военных представителей различных стран побывать в штабе одной из японских дивизий, расположенной в неимоверной даже по неяпонским меркам глуши. Команду из десяти человек долго везли по пустынным горным дорогам, потом предложили переночевать в каком-то провинциальном отеле. Для сплачивания коллектива именно этого и не хватало; за три часа они успели сдружиться, выбрать временного командира (им стал надменный английский полковник) и весьма основательно напиться (причем здесь Максим на деле подтвердил, что «Красная Армия – всех сильней»: ночной товарищеский матч в водное поло, проведенный в пятиметровой ванне с горячей шипящей водой, наглядно продемонстрировал преимущества российского организма).

На следующее утро народ вышел молчаливый и хмурый, некоторые, несмотря на облачную погоду, - в темных очках. До штаба оказалось совсем недалеко; там уже по всем кустам и пригоркам были расставлены младшие офицеры (видимо, чтобы ушлые иностранцы не высмотрели чего неположенного). После тоскливой и совершенно непонятной речи японского комдива (уверенного, что он говорит по-английски, тогда как английский полковник считал, что тот выступает на родном языке) прибывшим было предложено задавать вопросы.

Надо сказать, что из всех по-японски говорил один Максим, так что на него возложили тяжкое бремя перевода. Впрочем, особо переводить было нечего, поскольку практически на все вопросы ответ был один: «Спасибо за интересный вопрос; извините, но это – военная тайна». Численность личного состава, частота выездов на учения, вооружение, - все это разглашать не полагалось. «Интересно, а место расположения здешнего сортира – тоже военная тайна?» - в первый раз за утро подал голос англичанин. Но нет, этот секрет японцы, посовещавшись, согласились раскрыть, проявив высшую форму транспарентности.

Наступила тоскливая пауза; говорить было не о чем. Немецкий атташе подошел к столику, на котором стояла полевая радиостанция. Застывший рядом с ней совершенно деревянный лейтенант-японец испуганно забегал глазами, не зная, что делать – то ли закрывать станцию своим телом, то ли вытащить пистолет и хлопнуть на месте вконец обнаглевшего шпиона. Немец между тем, совершенно не обращая на часового внимания, присел, осмотрел прибор и спросил, ни к кому конкретно не обращаясь: «Интересно, далеко она здесь в горах берет?»

Комдив раскрыл рот и затянул, что дзису идзу мииритари… но Максиму ситуация сильно надоела, и он ответил сам: «Уверенный прием – в радиусе 20-30 километров, максимальный – до 50-ти».

…сикурэтто дэсу, - автоматически закончил комдив, после чего в палатке повисла свинцовая тишина. «А вы, Макс, неплохо знакомы с японскими приборами», - подняв одну бровь сказал англичанин. Немец же воспринял справку как само собой разумеющееся и погрузился в собственные мысли, видимо сравнивая параметры японских и своих станций. Комдив, лицо которого налилось кровью, медленно повернул голову к начштаба. Последний стоял ни жив, ни мертв; было ясно, что проклятые иностранцы – тем более, русские!!! - все откуда-то узнали, что секретов больше не осталось никаких, что карьера (да и сама жизнь) окончена…

Максим понял, что надо спасать и начштаба, и ситуацию в целом. «Видите ли, - начал он как можно спокойнее, - любой человек со средним техническим образованием способен рассчитать примерный радиус действия радиостанции, исходя из длины ее антенны». Он вытащил блокнот с ручкой и написал формулу. К концу его короткой речи комдив был уже белее снега, да и начштаба не лучше, хотя у последнего явно отлегло от сердца.

Когда группа вышла из палатки, все увидели, как солдаты, подгоняемые офицерами, судорожно свинчивают антенны с капотов трех полевых джипов, стоявших неподалеку. Да, военные тайны в японской армии охраняются свято и неуклонно.

Ровно 10 лет назад на границе Киргизии и Таджикистана были освобождены четверо японских инженеров-геологов, взятых в заложники боевиками Исламского Движения Узбекистана.

Мне довелось на месте наблюдать за многими сценами этой долгой истории; предлагаю вашему вниманию пролог из небольшой документальной повести о тех событиях.

Преданная японка, ожидающая в Нагасаки своего мужа Пинкертона с полуторагодовалым ребенком на руках; изменщик Пинкертон, приезжающий, наконец, с новой супругой; самоубийство японской жены, не вынесшей позора…

Впервые опера была исполнена в миланском «Ла Скала» 17 февраля 1904 года, однако успех к ней пришел лишь через полгода, когда Пуччини переделал произведение. Речь, впрочем, о том, откуда взялся сюжет.

Считалось, что в основу оперы был положен рассказ Джона Лютера Лонга «Мадам Баттерфляй» (1898), причем Пуччини использовал также содержание повести Пьера Лоти «Мадам Хризантема» (1887).

В действительности прообразом для нее стала история женитьбы английского торговца Томаса Грабера (1838-1911) на японке Цуру. Как удалось выяснить в архивах Техасского университета (где хранятся бумаги Лонга), сам он в Нагасаки (и вообще в Японии) никогда не бывал, но там долго жила его старшая сестра, супруга преподавателя английского языка, по рассказам которой и было, судя по всему, написано его произведение.

Цуру, в отличие от пуччиниевской Чио-чио, в браке была счастлива; она умерла раньше мужа, а тот после этого так и не уехал из Японии, оставаясь там до своей кончины.

Естественно, подобный happy end и отсутствие роковых страстей Пуччини не устраивал; в результате возникла «Чио-чио-сан» - тё или тё-тё, или тё-тё-сан – по-японски «бабочка».

Направляясь без особой цели к берегу, внезапно видишь перед собой большой парк, окруженный высокой стеной (а со стороны океана – еще и колючей проволокой поверху), в которой внезапно показываются ворота с двумя маленькими, почти игрушечными будочками (вот, как они выглядят сейчас,

а вот это – довоенный снимок; не следует забывать, что с конца 1940-х годов средний рост японцев значительно увеличился).

В парке, заросшем «черными соснами» (куромацу) – символом императорской власти, - расположена одна из резиденций японских Сынов Неба, построенная в 1893 году и использовавшаяся по прямому назначению до 1969 года.

Надо сказать, что Управление императорского дворца без дела не сидело никогда. Уже в 20-м году эры Мэйдзи (1889) там стали подыскивать подходящие места, где Их Величествам с родными могли бы приятно проводить время. Полуостров Идзу, с его многочисленными горячими источниками и видом на гору Фудзи, расположенный относительно недалеко от столицы, был идеальным местом.

Начали со скрупулезного фиксирования зимней и летней температуры. Через пять лет фенологических наблюдений выяснили, что на побережье у Нумадзу она постоянно на несколько градусов выше токийской, и этим все было решено. Свою лепту внес и немецкий врач Эрвин Берц (1849-1913), приглашенный из Германии в качестве личного императорского доктора в 1876 году и проживший в Японии 30 лет. По его мнению, климат в выбранном месте был наиболее подходящим для императорских детей и внуков.

Последнюю точку в решении поставил граф и адмирал Кавамура Сумиёси (1836-1904), который уже успел построить неподалеку собственную дачу. Он был назначен императором Мэйдзи наставником принцев Мити-но мия Хирохито (в дальнейшем ставшего императором – на фотографии он слева; неплохую игрушку дал барон воспитанникам, с прицелом в будущее) и Ацу-но мия Ясухито.

Правда, он умер уже через три года после назначения, но воспитанием престолонаследника продолжали заниматься члены его семьи, причем Хирохито часто жил в особняке Кавамура в столичном районе Адзабу (недалеко от места, где сейчас расположено российское посольство).
К тому времени была построена железная дорога «Токайдо», связавшая Токио с Кобэ,однако, поскольку тоннелей тогда еще не рыли, она виляла вдоль побережья, а в Нумадзу устроили крупный узел для заправки паровозов углем и водой. Такое стечение благоприятных условий привело к появлению в окрестностях города еще трех загородных вилл высших правительственных чинов – графов Ояма, Оки и Сайго, так что теперь их там стало уже четверо, и резиденция императора была построена в считанные месяцы.

Она сохранилась достаточно хорошо, несмотря на то, что американцы в 1945 году стерли Нумадзу с лица земли. Это несколько отдельных жилых комплексов с запутанным лабиринтом комнат, аннексов, пристроек и флигелей. В них есть отдельные жилые помещения,

комнаты для женской и мужской прислуги, складские чуланы,

кухни, столовые, комнаты для игр,

биллиардная (пристроенная в 1925 году; воссоздан точно такой же стол, что стоял раньше),

приемная (кресло – то самое, в котором восседал Хирохито; перед приемами под него подводили специальную подставку, чтобы наследник, а затем – император возвышался над всеми присутствовавшими),

комната для молений Тогу Дайбусицу (супруга умершего императора Тайсё /Ёсихито/ ежедневно возносила здесь молитвы об упокоении его безумной души; на фотографии он справа, держит за руку Хирохито),

ванная (без ёмкостей – император надевал тончайший халат, и служанки поливали его в таком виде теплой водой),

туалет (к сожалению, из этого помещения все убрали, а интересно, как здесь обходились).

В одной из комнат стоит большой трехколесный велосипед, на котором любил кататься Хирохито,


а в другой на стене развешаны рисунки, сделанные им в трехлетнем возрасте.

Вот момент прибытия Хирохито в Нумадзу в 1930 году.

А вот фото 1954 года, когда император приехал к себе на виллу с супругой.

Потом сюда ездили в основном члены императорской фамилии; вот нынешний император Акихито с супругой наследным принцем гуляют в парке у виллы в 1962 году.

А это – последний приезд на виллу Хирохито с супругой (1970).

В начале 1970-х комплекс виллы был переведен в подчинение администрации города Нумадзу, и там решили устроить на этом месте парк с музеем. Все удалось очень хорошо; место настолько красивое, постройки такие функциональные и удобные, что там хочется жить.

Почти 1500 лет назад в Шестиугольном Павильоне (Роккакудо) киотосского Храма Пурпурного Облака (Сиундзи) жил монах Сэнкэй, который был от рождения наделен способностью составлять цветочные композиции. Они затем ставились на алтарях в виде украшения, не имевшего собственного значения, однако непонятно почему трогали сердца и доводили до слез, либо же, наоборот, утешали и радовали участников храмовых церемоний. Мастеру, как водится, сильно завидовали, однако прогнать не смели, так как многие буддийские монахи стали приходить, чтобы получить от него наставления в этом искусстве.

Поскольку храм располагался в окрестностях озера, в дальнейшем всех монахов, занимавшихся составлением букетов, стали называть икэ-но бо («приозерные»), и самая первая школа-направление также получила имя Икэнобо.

По преданию, однажды принц Сётоку-тайси ходил по окрестностям столицы в поисках подходящего материала для постройки Храма Четырех Небесных Повелителей (Ситэннодзи) и вышел к небольшому озерцу. Он искупался в нем, предварительно сняв со своей шеи амулет и повесив его на ветку дерева, но, когда затем попытался снять оберег, это ему не удалось. В ту же ночь ему во сне явился Будда и повелел построить святилище у того самого кедрового дерева рядом с озером, и в 587 году строительство храма, в котором поместили статую буддийского божества Каннон (Авалокитешвара), было закончено. Именно в нем возникло искусство, ставшее одной из «визитных карточек» Японии, которым занимаются сейчас почти во всем мире.

Предания – преданиями, однако икэбана как искусство (с образованием школ и направлений) появилось лишь с 15 века. Тогда этим занимались еще далеко не только аристократы и эстеты; букеты были простыми и состояли из нескольких цветков и веточек вечнозеленых деревьев, а целью их составления было выразить один-единственный смысл или эмоцию, подходящую конкретному моменту. Именно это начальное течение получило название кугэ – «следование вместе с цветами».

Однако очень скоро искусство  стало формализироваться; появились наставления и инструкции; в самой первой книге по правилам аранжировки («Сэдэнсё») описываются события и мастера периода 1443-1536 годов. Уже тогда икэбана стало непременным элементов различных праздников, а выставки наиболее выдающихся композиций стали проводиться регулярно.

В период Момояма (1560-1600), когда по всей стране стали строиться замки региональных властителей, на первый план выдвинулся стиль Рикка, в соответствии с коротым основу конструкции букета составлял один вертикальный стебель с цветком и два поменьше, в 2/3 и 1/3 высоты первого. Всего в композиции устанавливалось семь «ветвей», представлявших различные природные объекты – горы, долины, водопады и т.п.

С появлением чайной церемонии в икэбана возникло другое направление – Тябана («чайные цветы»), в котором, в противоположность предыдущему, ударение делалось на простоте выражения, а за ним – стиль Нагэирэ («вброшенные»), неструктурированные композиции, некий протестантизм в икэбана, который, в свою очередь, вызвал появление направления Сэйка (Сёка). В последнем букеты представляют собой ассиметричную композицию треугольной формы из плотно связанных элементов, основные стволы которой символизируют небо, землю, и человека.
Есть, наконец, и «свободный» стиль (Дзиюка), позволяющий использовать не только цветы, но и любые иные материалы.

Направлений в этом искусстве не счесть; принципы же более или менее едины. Прежде всего, внимание в икэбана уделяется не только самому цветку, но и стеблю, и листьям, их форме, линиям. Далее, главным подтекстом является сведение вместе природного и человеческого; попытка выразить эмоциональное с помощью оттенков и форм цветов. Непременное условие при составлении композиции – тишина и сосредоточенность; автор как бы погружается в себя, одновременно включая в свою душу то, что (по его мнению) выражают цветы, и собирает воедино некую мысль или чувство. Подобное состояние слияния с природным весьма благотворно воздействует как на телесное, так и на душевное состояние человека. При этом, указывают наставники, следует избегать прежде всего перегруженности композиции, не стремиться наполнить ее сверх меры, то есть – соблюдать некий баланс, выдерживать направленность эмоции.

Икэбана можно встретить везде – в современных офисах, с холлах гостиниц, в прихожих обычных квартир. Эта случайность, неожиданность, даже – внезапность «встреч» с цветочной композицией только добавляет ей очарования.

Приведенные фотографии сделаны в помещениях одной старой виллы на океаническом побережье; собственно о ней и пойдет разговор в следующей статье.

Основным препятствием его предприятию оказались тайфуны, ломающие или портящие кофейные стволы, но и тут Адати-сан нашел выход, обсадив их местными видами деревьев, служащих своеобразным «щитом» от ветра и сильного дождя.

А в это же время в префектуре Иватэ на севере главного японского острова Хонсю другой человек по фамилии Ёсида выращивает в искусственных прудах севрюгу и добывает из нее черную икру. Говорят – вкусно (верю). Занимается он этим уже 21-й год; начал с нуля, ничего не зная и все подбирая опытным путем. Зато теперь он с гордостью рассказывает, что его икра гораздо лучше привозной, так как не охлаждается для хранения и транспортировки.

От рождения рыбы и до момента, когда она начинает метать икру проходит 8-10 лет. Порция черной икры в 30 грамм стоит в Японии от 6 до 10 тысяч йен. В частном ресторане Ёсида-сан дешевле. Пока он производит ее около 100 килограммов в год, но планирует лет через 5-10 довести выпуск до одной тонны и продавать по всей стране.

Премии Фонда, установленные в 1973 году, присуждались в 37-й раз. Примечательно, что самым первым, получившим премию, был выходец из России, профессор Гарвардского университета, исследователь японской культуры Сергей Елисеев. В 1982 году ею был награжден знаменитый кинорежиссер Куросава Акира, а в 2006 году – восточный факультет Санкт-Петербургского государственного университета за исследования в области японистики.

В числе лауреатов нынешнего года - известный российский писатель, создатель образа Эраста Фандорина Б.Акунин (Г.Чхартишвили). Награда (почетный диплом и премия в размере трех миллионов йен) присуждена ему «в признание значительного вклада, выразившегося в представлении японской литературы и культуры российским читателям своими переводами, научными работами и широким спектром творческих произведений, а также за деятельность по культурному обмену между Японией и Россией».

В своем кратком выступлении по случаю награждения Б.Акунин сказал, что «быть японистом – означает постоянно объясняться в любви к Японии». Он заверил присутствующих, что «распространение теплых чувств к этой стране можно достаточно успешно осуществлять и через посредство детективных романов».

Вчера Б.Акунин прочел лекцию в аудитории литературного факультета Токийского университета на тему «Япония моими глазами». Ее основная мысль заключалась в том, что за последник 10 лет Япония вошла в России в моду в различных сферах жизни через посредство кухни, мультипликации-анимэ, дизайна и литераткры. Непосредственную причину этого писатель усматривает, прежде всего, в активной и целенаправленной деятельности в России «Японского фонда», а в целом, по мнению Б.Акунина, это явилось «естественным последствием падения «железного занавеса»». Главным итогом прошедшего «японского десятилетия» писатель считает то, что Япония перестала восприниматься как страна экзотическая, став понятнее россиянам.

Это явление он определил достаточно точно, назвав его «качелями культурного любопытства», качнувшимися в нашей стране за последнее десятилетие с Запада (от США и Европы) на Восток (в Японию). Можно сказать, что в современную эпоху, когда стало гораздо проще узнавать о близких и дальних соседях, естественный интерес и мода в массовой культуре мигрируют по странам и континентам, выбирая своими объектами то одно, то другое. К сожалению, это не является настоящим «культурным обменом»; носить майку с иероглифом «самурай» на спине или мягкую игрушку «Чебурашка», прикрепленную к мобильному телефону, вовсе не означает понимать соседний народ или испытывать к нему теплые чувства.

Куросава Акира и Китано Такэси считаются в России культовыми режиссерами, однако практически никто не знает о современных японских картинах; дети увлекаются японской анимацией – особенно со времен триумфа мультипликационных сериалов Sailor Moon и «Унесенные призраками» (Spirited Away). Однако сотрудничества между Россией и Японией в области кино сейчас почти нет, современных российских фильмов японцы не знают (а хотели бы узнать). Здесь царствует устоявшийся стереотип: для среднего японца российское кино – это «Броненосец «Потемкин»», «Летят журавли» и картины Тарковского.

В литературной сфере – публикации в обеих странах переводов современных произведений российских и японских авторов – ситуация схожая: Харуки Мураками – один из самых «продаваемых» писателей в России (насколько он читаем и насколько его вещи отражают японскую действительность – другой вопрос); выходят переводы классических произведений, антологии древних японских пьес, переиздаются Акутагава Рюноскэ, Кобо Абэ, Ясунари Кавабата, Юкио Мисима. При поддержке журнала «Япония сегодня», общества «Россия-Япония» и интернет-проекта «Хайку рунета» проводятся даже конкурсы коротких стихотворений хайку. Япония пусть минимально, но представлена у нас, чего не скажешь о России: вышли переводы пары детективов Б.Акунина, появляются отдельные произведения малоизвестных авторов – как правило, в малотиражных литературных сборниках, которые пока ни разу не стали темой обсуждения или дискуссии в местных СМИ. Причина – отсутствие целенаправленной политики продвижения книг российских авторов и – шире – популяризации нашей литературы в Японии.

В ноябре-декабре начнутся выставки живых цветов самых причудливых и изощренных форм, а пока этому появлению радуются гурманы и рестораторы: хризантема – великолепное вкусовое и эстетическое сопровождение к традиционным японским блюдам.

Тэмпура (овощи и морепродукты, обвалянные в тесте и мелких сухарях и сваренные в масле), о-хитаси (вареные овощи с соевым соусом) – самые известные из блюд, к которым подаются малюсенькие хризантемовые цветки.

Определенной пикантности процессу поедания хризантем придает то, что цветок является императорским символом, а потому такое кушанье получило название моттэ-но хока – «непростительное», «неизвиняемое», - и те, кто его готовит, и те, кто ест, как бы заранее просят прощения за непозволительную вольность.

Но почему этот район на северо-востоке Токио стал центром торговли электроникой, «Электричеким городом»?

Все началось в эпоху Мэйдзи, когда в 1890 году здесь построили железнодорожную станцию, нечто вроде «Токио-Товарной», которую называли «Акиба-сан». Позже это место звалось по-разному: «Акиба га хара», «Акибаппара», а известный писатель Нагаи Кафу  в своих дневниках впервые назвал место так, как оно зовется до сих пор – «Акихабара», упомянув о наличии там нескольких конюшен.
Первые лавки электротоваров появились здесь в эпоху Тайсё (1911-1924), но это было еще не характерно.

В первые же послевоенные годы здесь, как и в некоторых других районах столицы, образовались стихийные базары под открытым небом; на развалах торговали консервами, ношеной одеждой, а электротовары продавались в южной части Акихабара. Основным и самым востребованным товаром стали вакуумные лампы для самых различных электроприборов, тем более, что неподалеку располагалось Электротехническое училище (в настоящее время- Токийский электротехнический институт).
Торговали всем: лампами, проводами, динамиками, дюралюминием – всем, что можно было выдрать их разбитой военной техники, разбросанной по всей стране. Понемногу в бизнес включились и американцы из оккупационных сил; обычным делом стало покупать у них оптом ворованные запчасти и продавать в розницу. Говорили, что однажды радары одного из авианосцев, стоявших в Токийском заливе, отказались работать – его лампы были украдены и проданы на Акихабару.

Так это или нет, но 4 августа 1949 года штаб верховного командования оккупационных сил издал приказ о запрете торговли под открытым небом, и эта дата считается днем рождения «Электрического города» Акихабары.

Сильнейшим стимулом для ее развития стала Корейская война 1950-1 годов, когда американцы передали Японии целый набор технологических систем для производства необходимых электронных приборов поблизости к театру военных действий..
В конце 1950-х Акихабара стала центром, где торговали тремя самыми вожделенными предметами любой японской семьи: стиральными машинами, холодильниками и телевизорами.

Первого января 1964 года Акихабара получила официальный административный статус района.
В 1970-х это место прославилось среди иностранцев как самое дешевое и разнообразное по электронным товарам в мире. Там открылись 15 магазинов, где вещи продавались свободными от налогов, а во многих точках нанимались зазывалы и продавцы со знанием иностранных языков.

Именно в это десятилетие на Акихабару зачастили хорошо говорившие по-японски иностранцы европейской наружности, скупавшие огромными партиями полупроводники и прочие высокотехнологичные детали. Позже их обнаруживали в обломках ракет, использовавшихся во время сирийско-израильсого конфликта. Говорят также, что северокорейские ракеты «Тэпходон» также напичканы электроникой, закупленной на Акихабаре.
По преданию, этот район посещал сам Бен-Ладен...

Теперь все в прошлом; электронику гораздо дешевле покупать в Интернете, а Акихабара превратилась в обычную туристическую достопримечательность для тех не знающих Японию приезжих, которым достаточно «экзотических» криков, звона, мигания и обильной иллюминации.

В этот день, 27 сентября 1971 года, император Хирохито с супругой начал первый послевоенный визит по странам Европы и в США.

К тому времени уже как-то забылись дискуссии 26-летней давности о том, стоил ли сохранять в Японии императорскую систему, и чету принимали со всеми положенными по церемониалу почестями.

В Великобритании их вообще встречали 51-м орудийным выстрелом.

Хирохито побывал в США, затем – в Дании, Бельгии, Франции, Великобритании, Голландии, Швейцарии и Германии.

Везде он слал «привет дружеских чувств от имени всего Нашего народа» и выражал «искреннюю благодарность».

В письме-приглашении, которое я получил, указывалось, что церемония пройдет в одном буддийском храме, вечером в течение двух часов, и на следующее утро – один час. Я поехал.

Храм располагался на окраине Токио; когда я туда добрался, уже стемнело, но я издалека увидел освещенный навес, под которым подходившие участники что-то писали за длинными столами. Оказалось, что перед проходом в помещение следует заполнить как бы небольшую анкету – кто ты, где живешь, телефон.

Далее распорядители провожали всех в просторное помещение в пристройке к храму; там, в глубине, располагался буддийский «иконостас» - вырезанные из дерева фигурки будд-бодхисаттв, животных и растительного орнамента, а вокруг них были плотно уставлены цветы из принесенных букетов – все одних расцветок (белой и бледно-фиолетовой), причем рядом с каждым букетом была закреплена стандартная деревянная табличка с «домиком» сверху, на которой было написано имя дарителя или организации. В центре помещалась большая фотография покойного.

Меня подвели к ней и отступили в сторону; следовало постоять, склонив голову, затем поклониться и отойти. Я не сразу осознал, что прямо под фотографией стоит гроб с телом – настолько он отличался от привычных нам форм. Гроб представлял собой большой параллелипипед-ящик, длиной около двух метров и высотой до метра. Он был обтянут серебристой шелковой тканью и потому вписывался, не выделяясь, в общий фон. Гроб оставался все время закрытым.

До начала церемонии еще было время время, и распорядитель провел меня в соседнее помещение, где ожидали пришедшие, ведя приглушенные беседы. Там я встретил группу руководителей общества дружбы, старшему из которых было 86 лет, да и остальным не намного меньше, и начался обычный для таких случаев разговор, причем все вели себя достаточно свободно, шутили и даже смеялись. Я было осторожно заметил, что веселиться, наверное, не совсем уместно, но все тот же 86-летний старикан возразил, что покойный, скорее всего, «сейчас смеется вместе с нами». Что-то возразить было трудно, но здесь всех нас позвали в зал.

Там все расселись «по чинам»: справа – родные, слева – приглашенные. Вошел полноватый буддийский монах в темно-коричневом облачении, встал перед собравшимися и произнес короткую, минут на 5, проповедь, где, не упоминая имени покойного, говорил о бренности бытия, после чего сел лицом к «иконостасу», зажег несколько курительных палочек и принялся читать вслух сутру.

Эо было сигналом к началу: распорядитель стали подводить к фотографии по три человека из присутствовавших (сперва – родных, потом – остальных); там стояла длинная подставка с закрепленными «курильницами» - тремя металлическими углублениями, где лежало что-то вроде угольков, а рядом высилась горка мелко порубленной пахучей травы, перемешанная с благовониями. Следовало взять ее щепоткой двумя пальцами, поднять до уровня глаз, повернув пальцы вверх и как-будто показывая траву усопшему, после чего положить ее на уголек. По помещению распространился ароматный дым.

После подхода очередная тройка не садилась на прежние места, но проходила в помещение, где раньше ожидали начала; там на столах уже было расставлена еда, вода, сакэ, пиво и более крепкие напитки. Это «поминочное» угощение проходило фуршетом, но для почетных гостей из Общества к одному столику были приставлены стулья; туда же провели и меня, после чего мы в компании бодрых стариков довольно долго беседовали на темы, не имевшие отношения к печальному событию.

Где-то через полчаса я, сославшись на занятость, простился и ушел.

На следующее утро я никуда не поехал: приглашение было, как мне объяснили, формальным, во второй раз собирались только родные и самые близкие.

Такие вот похороны; может, в чем-то формализованные, но очень достойные, без соплей, без «на кого ж ты нас оставил» и суровых «от нас ушел верный друг...». (То есть, все это, может, и звучит, но отнюдь не на людях.)

Мне потихоньку рассказали, что вся церемония ложится на родных тяжким бременем, так как за нее приходится платить от 1 до 5 миллионов йен (от 10 до 50 тысяч долларов), но это уже другая тема и другой разговор.

В 1966 году Мики Такэо, назначенный министром иностраннх дел, взял его личным секретарем; позже Кунихиро баллотировался в парламент от Социалистической партии и прошел, став депутатом верхней палаты на период с 1989 по 1995 год.

Когда один восторженный молодой переводчик сказал Кунихиро: «Сэнсэй, я буду изо всех сил стараться, чтобы стать таким как вы», тот, покачав головой, ответил: «Ты, что же, хочешь на всю жизнь остаться переводчиком-синхронистом? Будь уверен, когда-нибудь тебе захочется спеть собственную песню».

Парнишка оказался смышленным и вырос до высокого поста в одной из общенациональных японских газет.

Собственно, об этом и разговор – что есть профессия переводчика (и – уже – синхрониста) и насколько это профессия, так сказать, на всю жизнь?

Не знаю, не берусь судить окончательно; как водится, есть и «с одной стороны» и «с другой». Определенно можно сказать одно: синхронных переводчиков с японского языка в России практически нет. Одна из причин – отсутствие такого положения в двусторонних отношениях, при котором существовала бы достаточно большая прослойка людей-билингвистов, равно понимающих реалии обеих стран. Еще одна – малая престижность (при всей редкости) подобной должности и, соответственно, невысокая зарплата при высочайшей ответственности.

Чтобы переводить с японского синхроном, необходимо жить в обеих средах и заниматься таким переводом достаточно постоянно. Последовательный перевод возможен даже при достаточно больших перерывах, с помощью предварительной подготовки по теме предстоящего разговора.

Вообще же устный перевод, по моему мнению, не есть профессия, но - необходимый элемент профессии япониста в широком смысле слова. Не покорячившись, не помучившись, не испив всю чашу стыда за то, что не понимаешь сказанное, за то, что сказал не то, никогда не приобретешь понимания слов собеседника из чужой страны, никогда не станешь терпимым к уровню знания другого япониста.

Любой из нас может привести примеры своих ляпов. Мои, к примеру, включают перевод выступления Оэ Кэндзабуро на каком-то древнем от 1985 года форуме общественно-политических деятелей в Москве. Мои знания языка тогда оставляли желать о-о-чень много лучшего, а Оэ-сэнсэй отличается крайне быстрой, нервной, эмоциональной речью, поэтому мой «перевод» (подчеркну – синхронный) был адекватен только в плане нервности и эмоциональности. Что говорилось в выступлении Нобелевского лауреата, мне неизвестно до сих пор.

Другой случай произошел на «Байкальском форуме» в Иркутске. Маститый писатель Валентин Распутин пригласил группу японских писателей, выступление одного из которых мне выпало переводить синхроном, стоя на сцене зала главного иркутского театра. Писатель рассказывал о каком-то своем друге (к тому времени я стал уже немного понимать японский), но вот что с ним приключилось – я никак не мог уловить. Писатель посмеивался по ходу рассказа, и я, опираясь на отдельные, как мне казалось – ключевые слова, стал говорить о том, как его приятель поссорился с женой, как он написал несколько рассказов, как жена его треснула чем-то по голове. В зале стали раздаваться смешки; я разошелся и добавлял (от себя) подробности повеселее; японец же отчего-то грустнел на глазах. Его приятель, кажется, получил литературную премию; где-то собралось много его почитателей (тут снова мелькнуло слово «жена» и я включил ее в число собравшихся в своей версии рассказа, причем представил дело так, что она пришла искать с ним примирения – проскочило слово «жалко»). Аудитория уже смеялась вовсю; Валентин Распутин в президиуме довольно улыбался; я был горд, что так хорошо перевожу, а выступавший японец вдруг сделал паузу, потом сказал: «И теперь я каждый год бываю на могиле своего друга», после чего заплакал.

В зале наступила гробовая тишина; я впал в ступор, но каким-то нечеловеческим усилием выдавил из себе: «А очень скоро мой знакомый умер», после чего мы с вытирающим лицо японцем спустились со сцены.

Позже выяснилось, что его знакомый страдал мигренью; что жена использовала для облегчения его страданий прижигания и небольшие тонкие палочки, которыми слегка постукивают по определенным точкам на голове; что он в конце концов повесился...

Учите язык, друзья мои, и с самых ранних этапов обучения не упускайте возможностей переводить, - интересную жизнь гарантирую.

Конечно, главная причина – возможность подержать в руках, повертеть, прикинуть, как это сидело бы на тебе самом.

Весит все облачение вместе со шлемом около 20 килограммов; составлено (сковано) из огромного числа пластинок, выполненных из металла и бычьей кожи, сплющенной ударами молотка.

Итак, сегодня я встретился с Мётин Мунэюки – мастером по изготовлению доспехов, абсолютно идентичных тем, что делались 800 лет назад. Сейчас ему 93 года. Это очень трогательный старик с не по-японски большими ладонями и железным рукопожатием (еще бы, работа, которой он занимался, сродни кузнечной).

В музее университета Васэда в конце сентября откроется выставка его произведений, вернее, того, что от них осталось, так как создавал он их в основном по заказам, в том числе и правительственным.

Мы посидели-поговорили; он не потерял живости общения и долго смешил всех собравшихся рассказами о том, как мастерил доспехи для актеров Куросава Акира, когда тот снимал свою знаменитую картину «Семь самураев».

«Я могу похвастаться, что кинорежиссер с мировым именем тер мне спину в бане, – посмеивался Мётин. – Потом, конечно, выпили, я решил вызвать такси, а Куросава мне говорит – не спеши, я тебе своего личного щофера дам. Через полчаса звонок в дверь – машина пришла. Сажусь, а за рулем Мифунэ Тосиро».

Мётин-сэнсэй может многое рассказать, но самым интересным в его жизни – как он сам считает – была поездка в Манчжурию вместе с отцом в конце 1930-х годов. Тогда лучшим мастером по самурайским доспехам в Японии считался его отец; его и послало управление императорского двора, чтобы к очередной годовщине (четвертой или пятой, он не помнит) восшествия на престол императора Генри Пу-И, собрать ему в подарок полный боевой набор самурая.

Отец с сыном сделали все за полтора года, а потом была церемония вручения, на которой присутствовали, помимо самого Пу-И с супругой (японкой) военачальники Квантунской армии и другие важные лица.

Мётин вернулся в Японию; война окончилась; Пу-И вместе со всем его имуществом захватили соверские солдаты при попытке улететь в Японию.

Относительно дальнейшей истории «сокровищ Пу-И» – а среди них были уникальные, ценнейшие не только по материалам изготовления вещи - сведения обрывочны и больше похожи на легенды о «колчаковском золоте». Якобы, собственность бывшего императора была погружена в три вагона, которые отправили куда-то в Центр, вероятнее всего – в Москву. Однако, до Москвы дошло лишь два вагона; один был по пути разграблен «охранявшими» его военными. Что было потом – неизвестно.

Мётин-сэнсэй сказал мне, что многое бы отдал, чтобы перед смертью хоть разок взглянуть на доспехи, которые делал вместе с отцом. Он особо подчеркнул, что не намерен предъявлять никаких прав на собственность: «дело прошлое, историю не изменить».

Первой моей мыслью было обратиться в московский Музей искусств народов Востока – вдруг, что-нибудь сохранилось в запасниках? Однако квалифицированный специалист-куратор сообщила мне, что «в Музее нет ни одной вещи из коллекции Пу-И». Более того, по ее словам, словосочетание «коллекция Пу-И» приобрело брэндовый характер, и масса проходимцев по всему миру пытается выдать то или иное произведение за принадлежавшее к ней.

Затем я вспомнил, что где-то полгода назад видел по российскому телеканалу (забыл – какому) документальный фильм о некоем жителе Киева, желавшем продать около десятка предметов из все той же «коллекции Пу-И», причем вещи эти, похоже, действительно были ценными. Но кто, где?

В общем, дорогие любители и ценители Востока, культуры в целом, - к вам обращаюсь я, друзья мои!

Если кто-нибудь что-то знает о судьбе вещей первого и последнего императора Манчжурии, а, тем более, - о том, где их можно было бы поискать, - напишите мне, и мы очень порадуем старого мастера.

Неизвестно, как она образовалась, да и не то, чтобы представляла собой что-то особенное: просто Павел Васильевич ездил на машине до того момента, пока в нем не заканчивался бензин, принципиально не заезжая на заправки. Когда же его автомобиль естественным образом глох и останавливался, Павел Васильевич спокойно выбирался наружу, открывал багажник, доставал оттуда заранее припасенную для  этой цели пятилитровую банку из-под маринованных огурцов и неспеша отправлялся на поиски заправочной станции. Для него отчего-то было совершенно неважно, сколь бы долго ни приходилось идти.

Правда, работа его проходила исключительно в городе, а в Токио заправки на каждом шагу.

Вероятно, именно это обстоятельство и утвердило Павла Васильевича в намерении от своей привычки не отказываться.

Очень скоро после его приезда в Токио наступил вышеописанный момент, и наш герой вытащил припасенную банку и пошел к ближайшей заправке – та находилась в пределах прямой видимости.

Заметим, что Павел Васильевич по-японски практически не говорил; сам же был крупным, грузноватым мужчиной с буденновскими усами, простиравшимися от носа направо и налево строго параллельно земной поверхности.

Он подошел к заправочным аппаратам, держа банку под мышкой; там на него уже выжидательно смотрели два служителя (напомним, что в Японии совершенно непринято заправляться в отдельную тару, только – в бензобак). Некоторое время они стояли напротив друг друга; Павел Васильевич молчал, подбирая, вероятно, отсутствовавшие японские слова, а заправщики просто не понимали, чего к ним заявился какой-то здоровенный мужик-иностранец с пустой банкой в руках.

Наконец, Павел Васильевич вспомнил, как называется бензин, и заговорил, помогая себя для вящей понятности жестами: “Гасу, гасу налей, вот сюда вот!”

Японцы долго не могли взять в толк – чего от них хотят, но когда все-таки поняли, их охватил неподдельный ужас. Оказывается, совсем недавно по всем заправкам Главным полицейским управлением был разослан циркуляр с предупреждением о возможности терактов и самосожжений со стороны исламских фундаменталистов, а потому зловещая фигура Павла Васильевича приобрела в их глазах совершенно конкретные очертания: это был ТЕРРОРИСТ, готовящийся к бесчеловечному АКТУ!!! (Как выглядят исламские фундаменталисты заправщики, разумеется, представляли себе весьма туманно.)

Она попятились от Павла Васильевича, потом старший что-то шепнул младшему, и тот опрометью бросился в будку звонить в полицию, а оставшийся осторожно протянул руку к банке, готовый отскочить при первом же признаке опасности.

Павел Васильевич же, сочтя, что его поняли и сейчас бензину дадут, спокойно расстался с банкой и, заложив руки за спину, принялся рассматривать заправочную колонку. Это повергло оставшегося заправщика в совершеннейший ужас, и он также быстрым шагом и поминутно оглядываясь, удалился в будку.

Павел Васильевич время от времени поглядывал в сторону скрывшихся служителей, недоумевая – отчего операция по наливанию в банку пяти литров бензина занимает столько времени. Каждый раз, когда он поворачивался к будке, от стеклянной стенки отскакивали служители, не отрывавшие от него глаз.

Между тем, движение по дорожке, где стояла заправка, совершенно прекратилось, а с обеих ее сторон, прижимаясь к стенам домов, по направлению к заправочной станции потянулись пока еще незаметные цепочки наикрутейшего японского полицейского спецназа в полном облачении.

Когда Павел Васильевич уже совершенно надоело пустое ожидание, он было двинулся к будке, но внезапно дорогу ему преградили четверо людей в черных шлемах с забралами и черных же комбинезонах с нарукавниками, налокотниками и наколенниками. В руках у каждого был щит высотой почти в человеческий рост, а за ними стоял пятый, держа наперевес толстенный пожарный шланг, расширенный рупор которого был направлен прямо Павлу Васильевичу в живот.

Изумленный, тот повернулся, но с другой стороны стояла точно такая же группа.

Молчание длилось где-то с минуту; затем Павел Васильевич двинулся было в сторону, но ему заступили дорогу. Он попробовал было шагнуть в другом направлении, но ему снова преградили путь, не пытаясь, впрочем, предпринимать какие-то меры воздействия.

Совершенно сбитый с толку, Павел Васильевич попытался вступить с полицейскими в контакт, но безуспешно. Выяснение отношений длилось где-то с час; наконец, с помощью специально доставленного перводчика (отчаянно трусившего мальчишки, в приказном порядке отправленного для переговоров с “террористом”) и при содействии вызванного из посольства консульского работника, все разрешилось.

Далее история развивалась по совершенно японскому сценарию: судя по всему, Главное полицейское управление разослало по всем токийским заправкам новый циркуляр, в котором давались подробные описания Павла Васильевича и его опасной привычки с указанием: «Этому – наливать». Теперь, куда бы он ни обратился, его встречали с радостными (хотя и несколько напряженными) улыбками, приветствуя: “Пааберу Басириэбитти-сама!” Ему наливали в ту самую банку бензину и провожали до машины, где бы та ни стояла; следили, как он, тихонько матерясь, засовывает в отверстие бензобака, не предназначенное для таких манипуляций, воронку и вливает туда бензин.

А в ориентировку по исламским фундаменталистам пришлось, похоже, вносить коррективы.

Любопытен исторически принципиально различный подход к реставрированию в Японии и России. Разумеется, он объясняется различиями в исходных материалах, из которых создавались произведения искусства.

Если реставрация в России – это прежде всего восстановление предметов живописи (икон, картин...), то японские искусствоведы заняты почти исключительно сохранением деревянных и терракотовых статуй, в основном – буддийских.

Есть, разумеется, и архитектурная реставрация, но и здесь различия принципиальные: а России это воссоздание в исходном виде бревенчатых или кирпичных зданий, а в Японии – переделка сложных деревянных «конструкторов» - крыш и стен строений храмовых комплексов (кирпичи здесь, по причине высокой сейсмичности, практически не применялись).

В музее города Дадзайфу на острове Кюсю (префектура Фукусима) сейчас выставлена скульптура война Асура, созданная, как считается, в 734 году, приведенная сюда из храма Кофукудзи в Нара. У него три лица (не слишком воинственных) и шесть рук (делающих «национальное сокровище» похожим на краба).

Реставраторы решили просветить скульптуру рентгеновскими лучами, чтобы определить – не нуждается ли она в каком-либо подновлении. Оказалось, что внутри терракоты вставлены деревянные спицы, обеспечивающие жесткость конструкции.

Сама же она находится в удивительно стабильном и хорошем состоянии, не требуя никакого вмешательства ученых-искусствоведов.

Представьте себе ситуацию: ученица школы в российском посольстве имеет домашнего кролика, периодически выгуливает его на траве рядом с домом (живет не в посольстве, а в городе). И вот, в один прекрасный день к ней подходит японский полицейский и попросту этого кролика отбирает.

Здесь два момента: этот полицейский – как бы закрепленный за тем районом, где девочка проживает, часто ее видел с кроликом и никогда никаких претензий по этому поводу не предъявлял. Второе: конфискация прошла совершенно по-японски, то есть страж закона и порядка не просто молча забрал зверя и ушел, но оставил ревевшей девочке бумажку с координатами участка, к которому приписан.

Само собой, родители, узнав о случившемся, немедленно бросились в полицию, захватив различные бумаги (кроль был приобретен в Японии, совершенно легально, со всеми процедурами), а там им сказали, что по недавно вступившему в силу закону кроликов дома держать запрещено.

И так любимую зверюгу и не отдали. Не знаю, что с ним сделали: неужели зажарили и съели?

В общем, почти как в стишке из черного юмора:

Маленький мальчик на дерево влез,

Старый Пахомыч поднял свой обрез...

Просто не знаю, что нужно себе внушить (или какому приказу подчиняться; или как воспринимать граждан страны, не рассматривающейся в качестве дружественной), чтобы отнять у ребенка любимое животное. Вот уж, действительно, долг, перебивающий любые индивидуальные чувства (гири-ниндзё); вспоминается грубый воин Кумагаи из «Хэйкэ-моногатари», настигший врага, которым оказался изысканный юноша, после чего «он, рыдая, отрезал ему голову».

Слава Богу, я успел увезти из Японии своего Афанасия, а то бы и его сейчас... Кстати, а что будет с котами и собаками? Тут совсем недавно я отказался от мысли привезти в Японию своего кота Федора: оказалось, что в России среди животных свирепствует бешенство, поэтому любое из них, ввозимое в свободную от такой напасти Японию, должно пройти ряд медицинских исследований, а затем просидеть в карантине от 40 до 180 дней. Ну, а уж затем, если по результатам финального анализа крови никаких болезней не выявится, кота передадут хозяевам. Или не передадут – по какому-нибудь новому закону?

Как это было давно - 22 года назад. Майкл Джексон в этот сентябрьский день впервые прибыл в Японию с сольными гастролями.

Неимоверные толпы поклонниц, атмосфера молодости, веселья и радости; над ним еще ничто не нависало - ни неимоверные деньги, ни их отстствие, ни бесчисленные судебные иски, ни обвинения во всяческих извращениях.

Впервые Джексон побывал в Японии в 1973 году в составе ансамбля “Jackson Five”; теперь же он был один – истинная мега-звезда.

Он выстапал в Токио, Осака и еще 12 городах и везде демонстрировал свою “лунную походку”, сводившую с ума всех без исключения. Его посмотрели и послушали в тот раз 430 тысяч человек.

Вот, каким был тогда Майкл Джексон: молодым, здоровым, с собственным носом, и впереди, казалось, простиралось одно безоблачное и безбрежное счастье…

Ясики подразделялись на три разряда: высший, средний и низший, по степени приближенности к эдоскому замку. Однако «низшие» не были, как может показаться из названия, «худшими», так как, во-первых, находились на окраинах столицы и, как правило, гораздо меньше страдали при частых пожарах, во-вторых, стали использоваться в качестве загородных вилл («дач») для знати, в-третьих, являлись складами товаров и пищевых продуктов.

«Цветы Эдо – пожары и склоки» (кадзи то кэнка эдо-но хана), гласила тогда самая популярная поговорка. Где-то раз в два года происходил сильнейший пожар, от которого выгорала значительная часть города и гибло много жителей. Один из самых страшных случился в третьем году эры правления Мэйрэки (1657), когда за два дня – 18 и 19 января выгорело более 60% города. Он получил в народе красивое прозвище «пожар с развевающимися рукавами» (фурисодэ кадзи), затронув даже эдоский замок, от которого осталось менее трети.

Ранее считалось, что «при любом пожаре замок будет всегда в безопасности»; теперь же городские власти всерьез задумались о планах застройки средневекового мегаполиса, в котором уже проживало до миллиона человек. Именно это бедствие стало толчком к планомерному возведению различных административных, культурных и религиозных строений и расширению дорог, что и превратило город в «Великий Эдо».

Одним из моментов реализации данного плана стало выведение особняков («дач») даймё за территорию эдоского замка, в места наименее уязвимые при пожарах.

Следует отметить, что все эти виллы и особняки оставались в собственности государства (сёгуна), будучи предоставлены даймё, так сказать, в бессрочную аренду. Поначалу ситуация напоминала ту, что существовала при Сталине и Хрущеве с госдачами, совершенно однотипными и безликими, различавшимися только размерами, где на каждом предмете была прибита металлическая бирка с инвентарным номером. Однако со временем, когда в одном и том же особняке сменялось несколько поколений одной семьи, он начал восприниматься как нечто исконное свое, а потому внешний облик средневековых японских «госдач» стал все более различаться, в зависимости от достатка и игры фантазии там проживавшего.

Конец системе ясики наступил в эру Мэйдзи (1868-1911), когда все особняки вновь отошли государству и стали распределяться под иностранные посольства, учебные заведения, иногда - даже военные полигоны. Свою их часть получили новые торговые дома: Мицуи, Мицубиси, Сумитомо, Ясуда.

Российское посольство в Адзабудай стоит на месте, где раньше располагался комплекс строений семейства Михару-Акита. Это был «нижший» ясики; еще бы, до императорского дворца целых четыре километра!