Блог Андрея Фесюна

Заведение (как довольно многие в Японии) – католическое, то есть основано католиками-миссионерами в виде церковной школы еще в эпоху Мэйдзи, а потому религиозный и дисциплинарный моменты оказались присутствующими в нем повсеместно.

Войдя на территорию учебного заведения, я увидел множество распорядителей с рациями в руках, которые напряженно вглядывались в каждого из проходивших мимо. Я сразу привлек внимание; ко мне подскочила девчушка аж с двумя рациями и с ходу потребовала назвать свое имя. Мне не совсем понравился подобный подход, и я спросил – могу ли пройти дальше, не представляясь, чем поверг ее в полную растерянность (похоже, до сих пор все послушно называли себя). Неуверенно кивнув, она посторонилась, давая мне дорогу, и я, пройдя еще метров 50, подошел к главному зданию, где уже выстроилась целая очередь приглашенных, ожидавших регистрации.

Из иностранцев я стоял один, поэтому уже через полминуты ко мне подошел, заранее почтительно извиваясь всем телом, распорядитель-мужчина (с неизбежной рацией) и на крайне труднопонимаемом английском языке попросил предъявить приглашение. Я вытащил карточку, которая была мгновенно изучена, после чего он явно перевел дух (я не был ни самозванцем, ни нарушителем порядка) и пригласил перейти из очереди к одинокому столику. За ним сидел парнишка, вскочивший при моем приближении и вытянувшийся во фрунт, - как оказалось, меня квалифицировали по разряду «почетных гостей».

Сперва мне на пиджак нацепили ярко-красный комиссарский бант с красной же ленточкой, затем вручили увесистый пакет с многочисленными брошюрами, отдельными и скрепленными листами с различными текстами и двумя дисками, после чего я в сопровождении двух распорядителей (один впереди, другой позади) был проведен в зал со служебного входа и усажен во второй ряд, причем на спинке переднего кресла уже была пришпилена карточка с моим именем.

Началось. На сцену вышли человек 20 японцев в фиолетово-зеленых мантиях и с академическими ермолками на головах и расселись плотной группой слева от трибуны. Затем появились самые важные лица – судя по всему, ВУЗовское начальство – среди которых был пожилой европеец (как оказалось – профессор Оксфорда), которые сели справа от трибуны. За спинами обеих групп высились правая и левая половинки органа.

Начались длинные речи; левая часть «президиума» разом закрыла глаза, погрузившись в привычный анабиоз; правая мужественно смотрела прямо перед собой. Каждая речь предварялась кратким напутствием пастора (японца), весьма разнообразившего торжественную тягомоть: он периодически предлагал все присутствующим подняться и пропеть тот или иной псалом (по-японски; текст с нотами находился в розданных пакетах) под аккомпанемент органа, что не давало заснуть аудитории.

Наконец, «торжественная часть» завершилась, и псаломщик (падре?) предложил всем «насладиться музыкой великого Сибелиуса из его произведения «Финляндия»». Великого Сибелиуса должна была исполнять субтильная девчушка-органистка, и я сразу заподозрил что-то неладное, но действительность превзошла все ожидания. Если раньше она просто потихонечку пиликала, стараясь не заглушать пения присутствующих, то теперь ударила по клавишам так, что орган заревел во всю свою японскую мощь. Я непроизвольно дернулся; оксфордец на сцене втянул голову в плечи (рев из труб за спиной шел прямо на него), но японцы даже ухом не повели, как будто на сцене не бушевала «Финляндия», а творилось тихое благорастворение воздухов.

Изо всех сил стараясь выглядеть таким же невозмутимым, я прикидывал, сколь долгую часть из великого Сибелиуса будет исполнять органистка, и надолго ли нас с англичанином хватит. Однако девчушка не стала искушать судьбу и играла не более пяти минут. Под конец у нее, казалось, выросло еще десятка два пальцев; были одновременно нажаты почти все клавиши, исполнительница мелко-мелко засучила ногами по многочисленным педалям и исторгла из органа такой вопль, который наверняка понравился бы великому Сибелиусу.

С трудом переведя дух, я решил, что испытание окончено, но не тут-то было. У микрофона снова появился падре (псаломщик?) и с характерными елейными интонациями сообщил, что напоследок гостей порадуют выступлением детского духового оркестра.

Отворились боковые двери, и в зал потянулась череда музыкантов. Первыми вошли и встали в ближний к слушателям ряд девушки с разноразмерными флейтами; второй ряд составили юноши с трубами; в третий же и четвертый проследовали совсем молодые музыканты, у которых, почему-то, были самые большие трубы (типа геликона). Наконец, в зал вкатили чудовищных размеров барабан на колесиках и стойку с тарелками-литаврами.

Я с ужасом ждал, что они продолжат исполнение бессмертной «Финляндии» (оксфордец на сцене, похоже, подумал то же самое и со злорадством посматривал на меня, мол – теперь ты помучайся), однако оркестр внезапно заиграл какое-то попурри из бравурных маршей и американских блюзов, нечто вроде смеси «Прощания славянки» и оркестра Глена Миллера. Малыши с геликонами из заднего ряда демонстрировали просто чудеса выдувания, а крохотная девочка изо всех сил лупила в возвышавшийся над ней барабан.

В общем, праздник удался, - думал я, вытирая пот со лба и быстрым шагом удаляясь с территории учебного заведения. Перед этим я вежливо отказался от участия в банкете, несмотря на убеждения распорядителя, что «там будет очень интересно – выступит струнный оркестр»…

Как хорошо всем известно, женская доля – тяжелая и далеко не сахарная, и чем дальше мы направляем взгляд в исторические дали, тем более безрадостной она представляется. Средневековая Япония исключением из общечеловеческого правила не была: женскому полу отводилась вполне определенная ниша, из которой вырваться было практически невозможно. В данной статье речь пойдет о разводе, вернее – о единственно возможном способе развестись, имевшемся у японок в период с конца 13 по конец 19 века.

В 1285 году вдова Ходзё Токимунэ (1251-1284) постриглась в монахини, приняв буддийское имя Какусан-ни, и основала на северной окраине города Камакура храм Токэйдзи. Она добилась у руководства сёгуната нестандартного разрешения сделать этот храм единственным местом в стране, где женщина могла получить развод с мужем (что в принципе запрещалось), при условии, что она проживет на его территории полных три года.

Храм мгновенно приобрел бешенную популярность и известность, и к нему потянулись доведенные до отчаяния женщины, желавшие избавиться от постылых мужей, но не хотевшие лишаться жизни. Для супругов такая ситуация была чрезвычайно позорной, а потому они устраивали за своими благоверными погони; у храма делали засады, чтобы перехватить беглянок, но значительная их часть достигала цели, причем в основном при помощи окрестного населения, живо им сочувствовавшего. До наших дней дошло много стихотворений в стиле сэнрю на тему «побега в Токэйдзи», одно из которых звучит так:

«Любой спешащей женщине показывают направление к Токэйдзи, говоря: Вон туда!»

Храму помогало то, что его настоятельницами становились, как правило, члены императорской фамилии (как, например, было с пятой главой храма Ёдони, дочерью императора Го-Дайго). После того, как в 1615 году был взят Осакский замок, а его хозяин Тоётоми Хидэёри покончил с собой, его дочь пришла в храм под именем Тэнсюни. Когда ее привели к Токугава Иэясу, фактическому убийце отца, и тот спросил – чего она желает, Тэнсюни попросила нового властителя Японии не отменять древнего обычая храма Токэйдзи, и тот был достаточно благороден, чтобы согласиться на это.

Обещание выполнялось неукоснительно; когда через некоторое время Като Акинари, повелитель замка Аидзу, силой изъял оттуда свою сбежавшую жену, Тэнсюни немедленно донесла об этом Иэясу, а последний лишил Като Акинари надела в 430 тысяч коку риса (1 коку – 180 литров), несмотря на его верную службу господину.

Поняв, что закон работает, к храму устремилось еще больше женщин. Рядом с его главными воротами пришлось выстроить три гостиницы-общежития, где временно проживали решившие развестись, а на территории комплекса поставили здание для судебных рассмотрений, где мужей заставляли подписывать бракоразводный документ по истечении трех положенных лет.

Судя по всему, мужей принуждали к разводу, беря их бюрократическим измором. Сперва прибывшую женщину опрашивали, после чего посылали вызов ее родителям (муж к тому времени уже, как правило, находился здесь же у храма). Чиновники призывали супругов помириться, и бывали случаи, когда это приводило к результату, после чего те, воссоединившись, отбывали прочь. Чаще же женщина упорствовала, а муж, несмотря на то, что развод покрывал его позором, был вынужден написать микударихан («три вертикальные строчки») – письмо, подтверждающее его согласие на свободу жены.

Однако находились и упрямцы, никак не соглашавшиеся на мировую; тогда храмовое начальство составляло специальное послание с объяснением положения (дэяку-но тассигаки), которое рассылалось самому мужу, его повелителю, управляющему селением или городом, где тот проживал, - в общем, всем официальным лицам, имеющим отношение к жизни мужа. В этом письме сообщался день, когда к месту его жительства должна была прибыть специальная комиссия из храма.

Мужчине предстояло пережить очередную порцию позора, и многие сдавались на этом этапе, написав и отослав найсайриэн, согласие на разрыв брачных связей.

Но были и настоящие упрямцы, готовые терпеть скрытые и явные насмешки; тогда в указанный день к нему прибывала храмовая комиссия, торжественно неся перед собой лакированную коробку с «Правилами храма Токэйдзи» (дзибосё). Собственно, это был уже финал, на который муж не мог никак повлиять, но, дотянув до такого момента, ему оставалось лишь сохранять остатки лица, и он вновь отказывался разводиться, подавая прошение в суд.

Однако храмовый закон имел преимущество над обычным гражданским, и мужу в приказном порядке приказывали подписывать разводное письмо.

Далее женщина поступала « в собственность храма» на два года (вышеописанные процедуры занимали не менее года) для исполнения всевозможных хозяйственных работ, после чего, получив нечто вроде «справки об освобождении», становилась свободной (и могла вновь выходить замуж).

Токэйдзи потерял свое значение лишь в 1873 году, когда был принят закон, дававший женщинам право на развод.

С 1902 года этот храм перестал быть женским монастырем и был передан дзэнской школе Риндзай; теперь в его музее можно увидеть много выполненных тушью картин (некоторые из которых написал Хакуин) с изображением подвижников, ищущих просветления, и несколько великолепных деревянных статуй бодхисатв, созданных в 13-14 веках.

Понимание этого пришло ко мне после нескольких рассказов московского знакомого, некоторое время работавшего в военном отделе российского посольства в Токио.

Максим - человек очень спокойный и наблюдательный, за что неоднократно направлялся на различные мероприятия, проводившиеся японской стороной по военной линии. Однажды ему выпало понаблюдать за местным танком «тип 90», машиной до того секретной, что неяпонским военным в нее разрешали залезать лишь по пояс. После коллеги язвили, что Максиму стоило заранее прикрепить к различным частям тела, а заодно и к сапогам видеокамеры, дабы разузнать, наконец, все тайны броневой мощи Страны Восходящего Солнца. Тот добродушно отругивался, говоря, что привязал бы себе еще не то и не только на ноги, если бы знал все наперед…

В другой раз ему выпало с группой военных представителей различных стран побывать в штабе одной из японских дивизий, расположенной в неимоверной даже по неяпонским меркам глуши. Команду из десяти человек долго везли по пустынным горным дорогам, потом предложили переночевать в каком-то провинциальном отеле. Для сплачивания коллектива именно этого и не хватало; за три часа они успели сдружиться, выбрать временного командира (им стал надменный английский полковник) и весьма основательно напиться (причем здесь Максим на деле подтвердил, что «Красная Армия – всех сильней»: ночной товарищеский матч в водное поло, проведенный в пятиметровой ванне с горячей шипящей водой, наглядно продемонстрировал преимущества российского организма).

На следующее утро народ вышел молчаливый и хмурый, некоторые, несмотря на облачную погоду, - в темных очках. До штаба оказалось совсем недалеко; там уже по всем кустам и пригоркам были расставлены младшие офицеры (видимо, чтобы ушлые иностранцы не высмотрели чего неположенного). После тоскливой и совершенно непонятной речи японского комдива (уверенного, что он говорит по-английски, тогда как английский полковник считал, что тот выступает на родном языке) прибывшим было предложено задавать вопросы.

Надо сказать, что из всех по-японски говорил один Максим, так что на него возложили тяжкое бремя перевода. Впрочем, особо переводить было нечего, поскольку практически на все вопросы ответ был один: «Спасибо за интересный вопрос; извините, но это – военная тайна». Численность личного состава, частота выездов на учения, вооружение, - все это разглашать не полагалось. «Интересно, а место расположения здешнего сортира – тоже военная тайна?» - в первый раз за утро подал голос англичанин. Но нет, этот секрет японцы, посовещавшись, согласились раскрыть, проявив высшую форму транспарентности.

Наступила тоскливая пауза; говорить было не о чем. Немецкий атташе подошел к столику, на котором стояла полевая радиостанция. Застывший рядом с ней совершенно деревянный лейтенант-японец испуганно забегал глазами, не зная, что делать – то ли закрывать станцию своим телом, то ли вытащить пистолет и хлопнуть на месте вконец обнаглевшего шпиона. Немец между тем, совершенно не обращая на часового внимания, присел, осмотрел прибор и спросил, ни к кому конкретно не обращаясь: «Интересно, далеко она здесь в горах берет?»

Комдив раскрыл рот и затянул, что дзису идзу мииритари… но Максиму ситуация сильно надоела, и он ответил сам: «Уверенный прием – в радиусе 20-30 километров, максимальный – до 50-ти».

…сикурэтто дэсу, - автоматически закончил комдив, после чего в палатке повисла свинцовая тишина. «А вы, Макс, неплохо знакомы с японскими приборами», - подняв одну бровь сказал англичанин. Немец же воспринял справку как само собой разумеющееся и погрузился в собственные мысли, видимо сравнивая параметры японских и своих станций. Комдив, лицо которого налилось кровью, медленно повернул голову к начштаба. Последний стоял ни жив, ни мертв; было ясно, что проклятые иностранцы – тем более, русские!!! - все откуда-то узнали, что секретов больше не осталось никаких, что карьера (да и сама жизнь) окончена…

Максим понял, что надо спасать и начштаба, и ситуацию в целом. «Видите ли, - начал он как можно спокойнее, - любой человек со средним техническим образованием способен рассчитать примерный радиус действия радиостанции, исходя из длины ее антенны». Он вытащил блокнот с ручкой и написал формулу. К концу его короткой речи комдив был уже белее снега, да и начштаба не лучше, хотя у последнего явно отлегло от сердца.

Когда группа вышла из палатки, все увидели, как солдаты, подгоняемые офицерами, судорожно свинчивают антенны с капотов трех полевых джипов, стоявших неподалеку. Да, военные тайны в японской армии охраняются свято и неуклонно.

Ровно 10 лет назад на границе Киргизии и Таджикистана были освобождены четверо японских инженеров-геологов, взятых в заложники боевиками Исламского Движения Узбекистана.

Мне довелось на месте наблюдать за многими сценами этой долгой истории; предлагаю вашему вниманию пролог из небольшой документальной повести о тех событиях.

Преданная японка, ожидающая в Нагасаки своего мужа Пинкертона с полуторагодовалым ребенком на руках; изменщик Пинкертон, приезжающий, наконец, с новой супругой; самоубийство японской жены, не вынесшей позора…

Впервые опера была исполнена в миланском «Ла Скала» 17 февраля 1904 года, однако успех к ней пришел лишь через полгода, когда Пуччини переделал произведение. Речь, впрочем, о том, откуда взялся сюжет.

Считалось, что в основу оперы был положен рассказ Джона Лютера Лонга «Мадам Баттерфляй» (1898), причем Пуччини использовал также содержание повести Пьера Лоти «Мадам Хризантема» (1887).

В действительности прообразом для нее стала история женитьбы английского торговца Томаса Грабера (1838-1911) на японке Цуру. Как удалось выяснить в архивах Техасского университета (где хранятся бумаги Лонга), сам он в Нагасаки (и вообще в Японии) никогда не бывал, но там долго жила его старшая сестра, супруга преподавателя английского языка, по рассказам которой и было, судя по всему, написано его произведение.

Цуру, в отличие от пуччиниевской Чио-чио, в браке была счастлива; она умерла раньше мужа, а тот после этого так и не уехал из Японии, оставаясь там до своей кончины.

Естественно, подобный happy end и отсутствие роковых страстей Пуччини не устраивал; в результате возникла «Чио-чио-сан» - тё или тё-тё, или тё-тё-сан – по-японски «бабочка».

Направляясь без особой цели к берегу, внезапно видишь перед собой большой парк, окруженный высокой стеной (а со стороны океана – еще и колючей проволокой поверху), в которой внезапно показываются ворота с двумя маленькими, почти игрушечными будочками (вот, как они выглядят сейчас,

а вот это – довоенный снимок; не следует забывать, что с конца 1940-х годов средний рост японцев значительно увеличился).

В парке, заросшем «черными соснами» (куромацу) – символом императорской власти, - расположена одна из резиденций японских Сынов Неба, построенная в 1893 году и использовавшаяся по прямому назначению до 1969 года.

Надо сказать, что Управление императорского дворца без дела не сидело никогда. Уже в 20-м году эры Мэйдзи (1889) там стали подыскивать подходящие места, где Их Величествам с родными могли бы приятно проводить время. Полуостров Идзу, с его многочисленными горячими источниками и видом на гору Фудзи, расположенный относительно недалеко от столицы, был идеальным местом.

Начали со скрупулезного фиксирования зимней и летней температуры. Через пять лет фенологических наблюдений выяснили, что на побережье у Нумадзу она постоянно на несколько градусов выше токийской, и этим все было решено. Свою лепту внес и немецкий врач Эрвин Берц (1849-1913), приглашенный из Германии в качестве личного императорского доктора в 1876 году и проживший в Японии 30 лет. По его мнению, климат в выбранном месте был наиболее подходящим для императорских детей и внуков.

Последнюю точку в решении поставил граф и адмирал Кавамура Сумиёси (1836-1904), который уже успел построить неподалеку собственную дачу. Он был назначен императором Мэйдзи наставником принцев Мити-но мия Хирохито (в дальнейшем ставшего императором – на фотографии он слева; неплохую игрушку дал барон воспитанникам, с прицелом в будущее) и Ацу-но мия Ясухито.

Правда, он умер уже через три года после назначения, но воспитанием престолонаследника продолжали заниматься члены его семьи, причем Хирохито часто жил в особняке Кавамура в столичном районе Адзабу (недалеко от места, где сейчас расположено российское посольство).
К тому времени была построена железная дорога «Токайдо», связавшая Токио с Кобэ,однако, поскольку тоннелей тогда еще не рыли, она виляла вдоль побережья, а в Нумадзу устроили крупный узел для заправки паровозов углем и водой. Такое стечение благоприятных условий привело к появлению в окрестностях города еще трех загородных вилл высших правительственных чинов – графов Ояма, Оки и Сайго, так что теперь их там стало уже четверо, и резиденция императора была построена в считанные месяцы.

Она сохранилась достаточно хорошо, несмотря на то, что американцы в 1945 году стерли Нумадзу с лица земли. Это несколько отдельных жилых комплексов с запутанным лабиринтом комнат, аннексов, пристроек и флигелей. В них есть отдельные жилые помещения,

комнаты для женской и мужской прислуги, складские чуланы,

кухни, столовые, комнаты для игр,

биллиардная (пристроенная в 1925 году; воссоздан точно такой же стол, что стоял раньше),

приемная (кресло – то самое, в котором восседал Хирохито; перед приемами под него подводили специальную подставку, чтобы наследник, а затем – император возвышался над всеми присутствовавшими),

комната для молений Тогу Дайбусицу (супруга умершего императора Тайсё /Ёсихито/ ежедневно возносила здесь молитвы об упокоении его безумной души; на фотографии он справа, держит за руку Хирохито),

ванная (без ёмкостей – император надевал тончайший халат, и служанки поливали его в таком виде теплой водой),

туалет (к сожалению, из этого помещения все убрали, а интересно, как здесь обходились).

В одной из комнат стоит большой трехколесный велосипед, на котором любил кататься Хирохито,


а в другой на стене развешаны рисунки, сделанные им в трехлетнем возрасте.

Вот момент прибытия Хирохито в Нумадзу в 1930 году.

А вот фото 1954 года, когда император приехал к себе на виллу с супругой.

Потом сюда ездили в основном члены императорской фамилии; вот нынешний император Акихито с супругой наследным принцем гуляют в парке у виллы в 1962 году.

А это – последний приезд на виллу Хирохито с супругой (1970).

В начале 1970-х комплекс виллы был переведен в подчинение администрации города Нумадзу, и там решили устроить на этом месте парк с музеем. Все удалось очень хорошо; место настолько красивое, постройки такие функциональные и удобные, что там хочется жить.

Почти 1500 лет назад в Шестиугольном Павильоне (Роккакудо) киотосского Храма Пурпурного Облака (Сиундзи) жил монах Сэнкэй, который был от рождения наделен способностью составлять цветочные композиции. Они затем ставились на алтарях в виде украшения, не имевшего собственного значения, однако непонятно почему трогали сердца и доводили до слез, либо же, наоборот, утешали и радовали участников храмовых церемоний. Мастеру, как водится, сильно завидовали, однако прогнать не смели, так как многие буддийские монахи стали приходить, чтобы получить от него наставления в этом искусстве.

Поскольку храм располагался в окрестностях озера, в дальнейшем всех монахов, занимавшихся составлением букетов, стали называть икэ-но бо («приозерные»), и самая первая школа-направление также получила имя Икэнобо.

По преданию, однажды принц Сётоку-тайси ходил по окрестностям столицы в поисках подходящего материала для постройки Храма Четырех Небесных Повелителей (Ситэннодзи) и вышел к небольшому озерцу. Он искупался в нем, предварительно сняв со своей шеи амулет и повесив его на ветку дерева, но, когда затем попытался снять оберег, это ему не удалось. В ту же ночь ему во сне явился Будда и повелел построить святилище у того самого кедрового дерева рядом с озером, и в 587 году строительство храма, в котором поместили статую буддийского божества Каннон (Авалокитешвара), было закончено. Именно в нем возникло искусство, ставшее одной из «визитных карточек» Японии, которым занимаются сейчас почти во всем мире.

Предания – преданиями, однако икэбана как искусство (с образованием школ и направлений) появилось лишь с 15 века. Тогда этим занимались еще далеко не только аристократы и эстеты; букеты были простыми и состояли из нескольких цветков и веточек вечнозеленых деревьев, а целью их составления было выразить один-единственный смысл или эмоцию, подходящую конкретному моменту. Именно это начальное течение получило название кугэ – «следование вместе с цветами».

Однако очень скоро искусство  стало формализироваться; появились наставления и инструкции; в самой первой книге по правилам аранжировки («Сэдэнсё») описываются события и мастера периода 1443-1536 годов. Уже тогда икэбана стало непременным элементов различных праздников, а выставки наиболее выдающихся композиций стали проводиться регулярно.

В период Момояма (1560-1600), когда по всей стране стали строиться замки региональных властителей, на первый план выдвинулся стиль Рикка, в соответствии с коротым основу конструкции букета составлял один вертикальный стебель с цветком и два поменьше, в 2/3 и 1/3 высоты первого. Всего в композиции устанавливалось семь «ветвей», представлявших различные природные объекты – горы, долины, водопады и т.п.

С появлением чайной церемонии в икэбана возникло другое направление – Тябана («чайные цветы»), в котором, в противоположность предыдущему, ударение делалось на простоте выражения, а за ним – стиль Нагэирэ («вброшенные»), неструктурированные композиции, некий протестантизм в икэбана, который, в свою очередь, вызвал появление направления Сэйка (Сёка). В последнем букеты представляют собой ассиметричную композицию треугольной формы из плотно связанных элементов, основные стволы которой символизируют небо, землю, и человека.
Есть, наконец, и «свободный» стиль (Дзиюка), позволяющий использовать не только цветы, но и любые иные материалы.

Направлений в этом искусстве не счесть; принципы же более или менее едины. Прежде всего, внимание в икэбана уделяется не только самому цветку, но и стеблю, и листьям, их форме, линиям. Далее, главным подтекстом является сведение вместе природного и человеческого; попытка выразить эмоциональное с помощью оттенков и форм цветов. Непременное условие при составлении композиции – тишина и сосредоточенность; автор как бы погружается в себя, одновременно включая в свою душу то, что (по его мнению) выражают цветы, и собирает воедино некую мысль или чувство. Подобное состояние слияния с природным весьма благотворно воздействует как на телесное, так и на душевное состояние человека. При этом, указывают наставники, следует избегать прежде всего перегруженности композиции, не стремиться наполнить ее сверх меры, то есть – соблюдать некий баланс, выдерживать направленность эмоции.

Икэбана можно встретить везде – в современных офисах, с холлах гостиниц, в прихожих обычных квартир. Эта случайность, неожиданность, даже – внезапность «встреч» с цветочной композицией только добавляет ей очарования.

Приведенные фотографии сделаны в помещениях одной старой виллы на океаническом побережье; собственно о ней и пойдет разговор в следующей статье.

Основным препятствием его предприятию оказались тайфуны, ломающие или портящие кофейные стволы, но и тут Адати-сан нашел выход, обсадив их местными видами деревьев, служащих своеобразным «щитом» от ветра и сильного дождя.

А в это же время в префектуре Иватэ на севере главного японского острова Хонсю другой человек по фамилии Ёсида выращивает в искусственных прудах севрюгу и добывает из нее черную икру. Говорят – вкусно (верю). Занимается он этим уже 21-й год; начал с нуля, ничего не зная и все подбирая опытным путем. Зато теперь он с гордостью рассказывает, что его икра гораздо лучше привозной, так как не охлаждается для хранения и транспортировки.

От рождения рыбы и до момента, когда она начинает метать икру проходит 8-10 лет. Порция черной икры в 30 грамм стоит в Японии от 6 до 10 тысяч йен. В частном ресторане Ёсида-сан дешевле. Пока он производит ее около 100 килограммов в год, но планирует лет через 5-10 довести выпуск до одной тонны и продавать по всей стране.

Премии Фонда, установленные в 1973 году, присуждались в 37-й раз. Примечательно, что самым первым, получившим премию, был выходец из России, профессор Гарвардского университета, исследователь японской культуры Сергей Елисеев. В 1982 году ею был награжден знаменитый кинорежиссер Куросава Акира, а в 2006 году – восточный факультет Санкт-Петербургского государственного университета за исследования в области японистики.

В числе лауреатов нынешнего года - известный российский писатель, создатель образа Эраста Фандорина Б.Акунин (Г.Чхартишвили). Награда (почетный диплом и премия в размере трех миллионов йен) присуждена ему «в признание значительного вклада, выразившегося в представлении японской литературы и культуры российским читателям своими переводами, научными работами и широким спектром творческих произведений, а также за деятельность по культурному обмену между Японией и Россией».

В своем кратком выступлении по случаю награждения Б.Акунин сказал, что «быть японистом – означает постоянно объясняться в любви к Японии». Он заверил присутствующих, что «распространение теплых чувств к этой стране можно достаточно успешно осуществлять и через посредство детективных романов».

Вчера Б.Акунин прочел лекцию в аудитории литературного факультета Токийского университета на тему «Япония моими глазами». Ее основная мысль заключалась в том, что за последник 10 лет Япония вошла в России в моду в различных сферах жизни через посредство кухни, мультипликации-анимэ, дизайна и литераткры. Непосредственную причину этого писатель усматривает, прежде всего, в активной и целенаправленной деятельности в России «Японского фонда», а в целом, по мнению Б.Акунина, это явилось «естественным последствием падения «железного занавеса»». Главным итогом прошедшего «японского десятилетия» писатель считает то, что Япония перестала восприниматься как страна экзотическая, став понятнее россиянам.

Это явление он определил достаточно точно, назвав его «качелями культурного любопытства», качнувшимися в нашей стране за последнее десятилетие с Запада (от США и Европы) на Восток (в Японию). Можно сказать, что в современную эпоху, когда стало гораздо проще узнавать о близких и дальних соседях, естественный интерес и мода в массовой культуре мигрируют по странам и континентам, выбирая своими объектами то одно, то другое. К сожалению, это не является настоящим «культурным обменом»; носить майку с иероглифом «самурай» на спине или мягкую игрушку «Чебурашка», прикрепленную к мобильному телефону, вовсе не означает понимать соседний народ или испытывать к нему теплые чувства.

Куросава Акира и Китано Такэси считаются в России культовыми режиссерами, однако практически никто не знает о современных японских картинах; дети увлекаются японской анимацией – особенно со времен триумфа мультипликационных сериалов Sailor Moon и «Унесенные призраками» (Spirited Away). Однако сотрудничества между Россией и Японией в области кино сейчас почти нет, современных российских фильмов японцы не знают (а хотели бы узнать). Здесь царствует устоявшийся стереотип: для среднего японца российское кино – это «Броненосец «Потемкин»», «Летят журавли» и картины Тарковского.

В литературной сфере – публикации в обеих странах переводов современных произведений российских и японских авторов – ситуация схожая: Харуки Мураками – один из самых «продаваемых» писателей в России (насколько он читаем и насколько его вещи отражают японскую действительность – другой вопрос); выходят переводы классических произведений, антологии древних японских пьес, переиздаются Акутагава Рюноскэ, Кобо Абэ, Ясунари Кавабата, Юкио Мисима. При поддержке журнала «Япония сегодня», общества «Россия-Япония» и интернет-проекта «Хайку рунета» проводятся даже конкурсы коротких стихотворений хайку. Япония пусть минимально, но представлена у нас, чего не скажешь о России: вышли переводы пары детективов Б.Акунина, появляются отдельные произведения малоизвестных авторов – как правило, в малотиражных литературных сборниках, которые пока ни разу не стали темой обсуждения или дискуссии в местных СМИ. Причина – отсутствие целенаправленной политики продвижения книг российских авторов и – шире – популяризации нашей литературы в Японии.

В ноябре-декабре начнутся выставки живых цветов самых причудливых и изощренных форм, а пока этому появлению радуются гурманы и рестораторы: хризантема – великолепное вкусовое и эстетическое сопровождение к традиционным японским блюдам.

Тэмпура (овощи и морепродукты, обвалянные в тесте и мелких сухарях и сваренные в масле), о-хитаси (вареные овощи с соевым соусом) – самые известные из блюд, к которым подаются малюсенькие хризантемовые цветки.

Определенной пикантности процессу поедания хризантем придает то, что цветок является императорским символом, а потому такое кушанье получило название моттэ-но хока – «непростительное», «неизвиняемое», - и те, кто его готовит, и те, кто ест, как бы заранее просят прощения за непозволительную вольность.